Вверх страницы

Вниз страницы

Коты-воители - Девять жизней

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Коты-воители - Девять жизней » Архив анкет » please stop, you`re scaring me;


please stop, you`re scaring me;

Сообщений 1 страница 2 из 2

1


http://smages.com/images/qvqgcg.jpg


Цепь имен: Трясогузка;
Возраст: тридцать две луны отроду;
Принадлежность: домашняя, холёная и лелеянная;
Пол: самка;
Должность: -

Характер.

Ты видишь только грязные вещи, потому что сама
/тоже/
грязная.
Психический герпес, опоясывающий лишай.

И вот – глыба.
Глыба, которой многого хотелось бы.
Смотрит пустыми очесами в будущность и робко вяжет язык о какую-то очередную ложь. В голове – личный Аид вертится, пенится, неприятно смердит. Бьёт по щекам острая правда, нещадно полосует; теперь не щёки – мякоть висит. Подобно шашке режет она <правда же> и переносицу, поднимаясь кверху, на зазубрины и перекладины затылка. Свисток – кроткий, ласковый – в мягкое, в женское, в жидкое. Мир осторожно раскрывается, из влагалища разума трётся неприятная колонна, смахивающая на заброшенный Вавилон – в сущности же своей – новый Иерусалим, построенный ещё теми далёкими лунами одиночества, меланхолии и циничности. Сплошной кавардак, а по углам сознания растрёпанными лежат совесть, гордость, себялюбие, истина. Разбросаны с жадной точностью низкой самооценки, которая давеча уж стекла в самоненависть.
Долой любовь. Долой строй. Долой религию. Прочь от искусства.
Сплошная, едкая, промывающая и бьющая парцелляция в речи. В голове – антитеза, по жизненности, к слову, также. Вымачивает действительность в своей покрывающейся катышками краске, в головной боли. Не глаза, а сплошная отвратительная масса из пороков, блевотины и намёка на тихое самоубийство. Трясучая. Нервная. Резкая. Некогда цельная, нынче – разобранная и неаккуратно склеенная по швам, каждый шаг – трещина. Гляди, и того развалится на мелкие части, громко всхлипывая и ища чужой рукав для повисших на краешке носа соплей.
Ругается за тем, дабы ругаться. Кряхтит, переваливается – не молодая самка, сколько ходящая могила, клетушка, ржавый шкаф, у которого скрепит дверца – громко скрепит, с раздражением.
Беспомощна. Хватается за всякую соломинку, лишь бы не одинокой остаться, но, конечно, одинока, и уже достаточно давно. Желала бы сделаться иной, не кошка – тесто: везде мягкое, куда не укуси – сладко, а и не больно. Ах да увы, её, куда не кусай – всякое и всё больно болит. Не тесто коли, то глыбой – какой именно, ещё не решила. Но лишь бы глыбой. Лишь бы прочему переломать и зубы, и рёбра, а потом самой жалостно выреветь в рукав, негодуя, за что она так с прочим и чем она лучше вши. Не лучше, однако. То ли вошь, то ли гадюка без клыков и со сдавленным хвостом – шипит <шш!>, плюётся ядом, однако кусать долго не может, осознавая бесполезность собственных «жеваний».
Не располагает к себе, теряя всю свою нежность, кротость, смазанный трепетом чувства язык о камень злобы и гневания. Чаще случается ей быть не в себе: путает тихий звон сердечной мышцы о дребезжащий клокот реалии. В итоге, обладая амбивалентностью волевой, не делает ни того, ни иного. Стоит на месте, всякий раз сочиняя на свои молодые лета эпитафию.
Молчалива. Угрюма. Язык распух, высох под той тяжестью многодневных молчаний. Могла бы набрать гальки в рот, дабы оправдывать себя в своей непроглядности звуков, однако никогда и ни для чего не искала причины. Точно также у ней и с судьбою, случаем – тому не требовалось никогда прилагающегося признания, отчётности. Оно всё то свершилось оттого, что должно было случиться. Никак иначе.
В богов не уверовала ещё с малого года; признаёт только лишь высокое небо: «Да, всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба». И не было ей ничего выше, кроме необъятного купола, до которого нельзя ни лапой тронуться, ни допрыгнуть с высоты зелёной верхушки древа. Да никогда не стремилась она бывать наравне с тем, что так почитает; не стремилась, ибо как тогда ей новой цели для себя искать придётся.
Будущность для Трясогузки никогда не бывала столь ценною. Не бывало столько ценным и прошлое, в которое она застряла надолго, быть может, и вовсе навсегда. И несмотря на свою дешевизну, несмотря на свою незначительное положение, прошлое обволокло мягкое, молодое; оно разложило в ней остаток стремления действовать, сладко убаюкало, усыпив своим кротким шёпотом сказанных слов. Трясогузка теперь то делает, что в каждом своём нынешнем ищет отражение прошедшего, в каждом своём слове упоминает интонацию бывалого. Разлагается степенно, ещё того не осознавая. Ещё толком не опомнившись от того, что время не может остановиться, быстротечно оно, быстротечна и сама жизненность, которая в паре со временем устраивают колоссального размера гонки.
Ей нужна помощь. Она чрезмерную долю силы утратила на розу, которая, в конечном итоге, завяла: облетела лепестками с почерневшего временем стебля.
Ей надобна долгожданная свобода от себя, своей тяжкой, погружающей в ил мысли. Ей нужно бешено крутиться и порвать созданную паутину, которая уже вылакало вокруг её робкого тела толстый и пыльный кокон. В нём для неё тепло, уютнее всего; но на деле в нём не только не тепло, в нём мёрзло, в нём царствует стрибожий сын хладных просторов. Ей нужно освободиться, ей нужно освободиться…
Плесневеет. Такая робкая, трусливая – не может выбраться. Слабая силою воли, слабая характером. Дайте ей опору.
Не умеет терпеть боли, не умеет узреть истинного страдания, не сжав с силою челюсти, заставляя желваки под натянутой кожей бешеным шагом ходить. Нервы давно выскочили, один за другим; встали на ноги, расходились и убежали, что-то вопиюще выкрикивая на своём ходу, оставив взгляд тоскующее смотреть им в судорожные спины.
Добрый трясогузкин ум пытлив, до времени глуп, особенно теперь; она уже перестала думать, жуёт мысль крайне лениво, оттого, быть может, молчит много – сказать нечего. Уже не вертится в ней младенческий подвиг, уже забыто детское сказание о прекрасном, ладном будущем, которое должно было быть и которое по воле какого-то рока не вышло, приостановилось. Раскачайте её, ибо она не раскачается сама, хотя перед собою обещается. Однажды, быть может, забвение выйдет из её волчьего сердечка, заставив жилы наконец-то бить ровно, а нервы – вернуться обратно, запретив им гулять самим по себе, без присмотру. Но не нынче. Овощ. Тухлое тело без духа, мысли, шествующее вперёд незримо и без определения, всё равно, что шествующее назад.
Нет ни единой причины, чтобы душа жила в таком отвратительном мире. Нет ни одной причины, чтобы душа жила в таком отвратительном теле. Нет ни одной причины, чтобы Трясогузка вообще могла рассчитывать своим пытливым, безвременно замершим разумом на существование.
Но… Если хочешь что-то обвинить, обвиняй свою слабость.

Внешность.

Она бывала нескладна, худа, не мила внешним видом своим, сутула, будто на плечи её вымостились собственные покаяния и собственная ноша её тяготила с каждым днём всё больше, пуще, обязываясь однажды рухнуть на неё с помоста дней, придавить, приглушить весом незыблемых убеждений. Она бывала некрасива, с блекло-серою, прилизанной (и лишь на голове, ушами меж, клочковатой) шерстью, с перекошенной будто зубной болью мордой, большими глазами, растекающимися чуть раскосо мокрой травою; впалые щеки и сжатые тёмные губы, которые редко складывались во что-либо иное, кроме оскала. Ступалось у ней тяжело, на каждом шагу стараясь перекинуть тело своё, которое бывало худым, но не немощным по пылкой своей молодости, как-то уродливо криво было её «полотно», в областях таза, под рёбрами, под мышками, живот её проваливались, будто примятые неумелой рукой. Остро выступающие лопатки казались не сумевшими вырасти крыльями, от чего вид их казался нелепее, чем приходилось на самом деле.
Голос звучал её треском ломавшихся веток, как будто серебро нетронутой юности её избегало с самого первого слова, будто голосом своим она наказывала себя саму и от того говорила редко, недовольная всяким звуком скрипящей из-за проржавевших пружин глоткой.
При виде сего полуразрушенного, с трепещущемся хрупким сердцем изнутри, существа возникала жалость, но тот, кому привычно бывало взирать дальше обыденных образов, даже признавался, что черты её были добрыми, хоть и не лишенные резкости.

Биография.

На запад – улица, пронизывающая площадь, бегущая неведомо куда и неведомо, что прорезающая.
Домище – ветхий, одичалый, не имеющий тесных соседств. Окна его невзрачны – на дорогу косо хмурится, черепица – на небольшой двор, холодный и серый. Облюбованное место голых хвостов и голодных ртов. Редко, но пробежит сытое людскими объедками вонючее тельце крысы, чуть шумно перебирая лапами, - обед, столь долгожданный. Начинается шум, толкотня, возня; помойная вонь, та особенная, едкая, выжигающая глаза пуще любого стотысячного светила, поднимается вместе с пылью в воздух, отравляя его.
Уродилась при таком бардаке от мелкой, закутанной в редкую шерсть кошки от ухажёра – такого же стотысячного, какое и солнце было; у ней бывало лицо неприятное, а глаза большие, два дна, и слишком тоскующие, одичалые. Не любила её и терпеть не смела, однако та матери имя носительница – долго терпеть вышло. Не набралась у ней ни уму, ни разуму, одних видов лишь – как бьют и как невесело хрипят под кокетством. Были силы бы – ушла раньше, но таковых не имелось. Жила с нею визгливо, крикливо, извечна щуря пасть скандалом. Не ладили совсем уж.
При удобном случае родительница сгинула, Трясогузка, названная так от небольшого ума роженицы, сгинула тоже, думая, что в противоположную сторону. Впрочем, недолго её жизненность носила холодную да голодную. Подобрали. Выходили. Вывели в виды сносные: от клещей вычистили, от лишая вылизали – и жизненность сделалась сносною.
Домашнею игрушкою никогда бывать не желала, однако туалет, трёхразовое питание и собственный угол под тёплою батарею нещадно обобрали у Трясогузки прошлых видов. Единственное, что не сумела стерпеть – ошейника, который драла с голой шеи, зачастую отхаркиваясь и визжа от нехватки воздуху – затянула.
Вскоре до того обжилась с человеческим племенем, что и пахнуть стала не лучше их. Единственного не сумела перебороть – воспоминаний прошлого, когда мать нещадно побивала по голове, будто шашкой, рассекая и скулы, и щёки, заставляя больно сжимать челюсти в нервном припадке. Призрак в её голове запомнил всё. Призрак в её голове страстно крутит кино прошедших дней, вплетая его в сновидение, которое отравляется и делается кошмаром. Никому и никогда не рассказывала, долго хранивши в себе пережитое; и будет так до последнего, кажется.
По сию пору обживается у двуногих, небрежно мурлыкая, потирая им вонючие ноги – ради приличия, ради лишней пресной похлёбки, которая, хоть и холодная, но набивает и греет желудок какие-то пару часов. 

Всё о Вас.

Связь с вами: скуп – esyamayak.
Отзыв о ролевой: всё не дурно.
Опыт в ролевых: небольшой, однако.
Как нашли нас? кажется, через рекламный лист.

0

2

http://savepic.ru/7137981.png

С принятием, котэ!
Теперь попробуй посетить...
Правила. Мы же знаем, ты их не читал ;)

Получи паспорт. Без него дальше никак.
Займи имя. Чтобы быть одним таким на весь ДЖ.
Заведи семью.
Ответь на перекличку в строю.
Познакомься.

0


Вы здесь » Коты-воители - Девять жизней » Архив анкет » please stop, you`re scaring me;